«„Терминатор“ — вещий фильм»

Российско-украинскую войну часто называют войной дронов. За три года вторжения беспилотные летательные аппараты стали основным оружием на поле боя. И в России, и в Украине каждый день публикуют видео с БПЛА, уничтожающих технику и убивающих пехоту противника — но мы редко слышим голос этой пехоты. Корреспондент швейцарского журнала Reportagen Шура Буртин интервьюировал украинских солдат во время медицинских эвакуационных рейсов. Это рассказы о том, как дроны превратили людей в кротов; о ранениях, болезнях, отношениях с врагом — и о неравенстве. Имена и названия мест изменены.

В этом тексте много мата. Если для вас это неприемлемо, не читайте его.

От редакции и от автора. Этот репортаж продолжает текст «Отсюда выход один — триста или двести», который вызвал большой резонанс. Некоторые читатели были возмущены фразой, вынесенной в подзаголовок: «Многие украинцы больше не хотят воевать». Мы считаем эту формулировку неудачной и скорректировали подзаголовок после выхода материала.

Речь шла только о героях репортажа, их личной ситуации и выборе. Мы, конечно, не пытались дать оценку состоянию всего украинского общества. Нам жаль, что мы задели чувства людей, которые находятся в невыносимых обстоятельствах, и мы приносим им свои извинения. Мы считаем, что наша задача — рассказывать честно и корректно о последствиях войны, развязанной Россией.

Редакция «Медузы» осуждает вторжение российских войск в Украину и продолжающуюся военную агрессию со стороны РФ.

Мы в «Австрийке», эвакуационном автобусе добровольческого батальона «Госпитальеры». За рейс он может перевезти шесть тяжелораненых и пару десятков легких. Сейчас мы отправим их из сельской больнички в больницы Днепра, это третье плечо эвакуации.

Первое — когда солдаты вручную тащат раненого до точки эвакуации — места, куда может подъехать транспорт. Как правило, это что-то бронированное, что может вывезти человека до стабпункта — какого-нибудь подвала в десяти километрах от нуля [передовой] или в сельскую больничку, где боевые медики пытаются стабилизировать раненого и обезболить. Это «кейсэвак», второе плечо. Если жизнь раненого спасена, его транспортируют в серьезную больницу, это «медэвак».

«Австрийка» — одна из бесчисленных эвакуационных машин, мотающихся по дорогам Донбасса, от остальных отличается только размером: она самая большая, восемь человек экипажа.

Ходячие раненые зябко ковыляют от дверей больнички и набиваются в автобус. У каждого в руках — «форма 100», подслеповатый листочек бумаги с информацией о ранении. Они выглядят потерянно, как жертвы кораблекрушения. Командир экипажа уверенным голосом помогает им сориентироваться: «Так, друзья, буду называть фамилии, если ошибусь в ударении, извините. Поднимайтесь на борт, садитесь, куда удобно. Девчата, там сзади есть места?.. Буряк?» — «Я…» — «Лисовский?» — «Я…» — «Гончарук?» — «Я…» — «Данилов?» — «Я…» — «„Сотки“ у всех на руках? Хлопцы, трамбуемся!» В заднюю дверь подъемником загружают лежачих, в основном с оторванными ногами.

В автобусе я сразу вижу, что все лица не городские — серые, морщинистые, небритые. Это пехота, простые дядьки, «селюки» (деревенщина), как их тут называют. Всем за сорок, форма дешевая, мешковатая, та, что выдали в части. Половина из сел, вторая — рабочий класс: строительство и отделка, теплосети, электрика и тому подобное. Эта измученная серая масса раскачивается, сидя на лежаках, пока «Австрийка», как бешеная, мчится прочь от фронта.

За три рейса на «Австрийке» я поговорил с парой десятков солдат. Их рассказы остались на диктофоне, а лица слились. Кого-то я расспрашивал про гражданскую жизнь, но в целом их личности тут не особо важны.

— Да там нема чего рассказывать, — говорит до крайности выжатый человек, маляр-штукатур. — Двенадцать суток ада, двенадцать суток страха, все сливается, один сплошной день, у тебя башка вот такая, у всех контузии, ты уже не ешь. А как бы ты ни боялся, надо же работать, иначе соседям будет плохо. Постоянно маскируешь эспэху, но сразу все сделать нельзя, дронщик спалит изменения, по-любому разберут.

Бывший штукатур имеет в виду, что любые заметные изменения пейзажа привлекут внимание дрона-разведчика и позиция будет разбомблена.

— По-серому [в сумерки] выбегаешь, ищешь по селу какие-нибудь решетки, чтобы фэпэвэшка не влетела. Коробочка [БТР] не может приехать, закинуть передачку — лазишь где-то, ищешь чьи-нибудь свечки окопные. Смотришь, кто твои смежники на ста метрах, потому что информацию никто не может дать. Свои чуть не пристрелили нас — я увидел, что они там находятся, кричу: «Свои-свои, я украинец!» Залетаю — а там автомат мне в лоб, у него руки трясутся, глаза вот такие…

Подвоз продуктов бэтээром и других вещей стал ужасно трудным. Отойти от блиндажа опасно, поэтому ты не знаешь даже своих соседей. Из-за того, что люди, как крысы, прячутся по норам, нарастает хаос.

— Побратимы были контуженые, — продолжает штукатур. — Я один был со слухом, выходил, слушал. Но даже я на одно ухо: лечение очень короткое. У кента моего была контузия, он на одно вообще не слышал, а на другое — 30%. Полечили 10 дней и обратно отправили. Вышел на позицию, не услышал приближение врага, и расстреляли его. Вы не с тем балакаете — вам бы надо какого-нибудь ротного или хотя бы командира взвода…

Очень проблема с минометкой, с порохами, снаряды не вылетают. Для гранатомета американского — в стволе разрываются, сам видел два случая. Очень плохо с техникой эвакуации, постоянно ломается, запчастей нет. Даже подвезти еду и БК — это головняк: раньше была одна машина на позицию, сейчас — одна на три. Раньше менялись неделя через неделю, теперь ты выехал — и все. Сидели с сентября, замены нет, людей нет, мотивации нет.

Всю дорогу госпитальеры быстро, как матросы на корабле, снуют между солдатами, производя какие-то манипуляции.

— У вас насколько боль от одного до десяти? Где-то на десять, серьезно? Вам ничего не кололи?

— Как фамилия, Семенов? Вам лежать лучше или сидеть? Мы можем вас положить.

Девушки связываются с больницами, сортируют раненых, пишут каждому на руке номер той, куда его везти. Дядька-пехотинец с раненой рукой и один из госпитальеров выясняют, что у них обоих позывной «Кум», и так радуются этому, как будто встретили родственника. Я слышу, как один солдат говорит другому: «Я нигде не видел, чтобы сервис такой был, такое отношение. Первый раз…»

— Не думал, что в старости буду Бабу-Ягу бояться. Она как восемь «шахедов» жужжит-жужжит над тобой, так бахает, что на земле лежа подпрыгиваешь.

Кроме обычных дронов, скидывающих по несколько гранат, появились «Бабы-Яги» и «Вампиры», способные нести целый барабан гранат, до 20 килограммов взрывчатки. Эта штуковина — переделанный сельскохозяйственный дрон, летящий по заданной траектории и потому менее уязвимый для РЭБа. Дрон-разведчик наводит «Бабу-Ягу» на блиндаж, а та прилетает и «разбирает» его.

— Крепкая штука, в доме два этажа сразу складывает. Гудит как самолет. А у них [русских] «Вампир», восьмикрылый, по звучанию они немного разные…

— Разведчик висит над блиндажом, — объясняет мой друг, боевой медик Тарас, — и каруселью подлетают дроны, скидывают на вход. Внутри все получают контузии, глохнут, и дроны их стараются выкурить, разнести все.

— Пидоры вчера полезли, мы их отбили, — говорит раненый. — Они разозлились, сбросы начали делать, раскрыли, осталось три бревна над нами. По рации кричат: «Держитесь, накрывайте!» — «Чем?» — «Мешками, у вас там их куча». — «Забудьте за них, разнесло!» Но пидоры — долбоебы, не в дыры сбрасывали, а на крышу, дальше его разбирали. Шесть часов там просидели, я уже не помню, без сознания был. Я так и не спал с тех пор, спать хочется, но сильно болит, порвало перепонки…

— А у нас была щель сантиметров пять между бревнами — так пидорский дрон метров с тридцати скинул гранату в щель, полена поразлетались. Ну у нас была информация, что к ним заехали какие-то мощные дронщики. Это было в три часа дня, а как начало сереть [смеркаться], мы покидали бревна обратно, позакидали мешками.

— Скидывают магниевую зажигалку, прожигает все. Землей только тушить можно, кислорода чтоб не было вообще.

— Ставят на фэпэвэшки фугас, а сзади ставят зажигалку. Она раскручивается и таким напалмом выстреливает вокруг, поджигает.

— Нас потравили газом, — тихо говорит сильно опухший лежачий раненый. — Нам приказали штурмовать село, а пидоры увидели, «скиды» сделали — и буквально через пять секунд мы все начали задыхаться. И еще наши по нам стреляли… Не могу говорить, прости…

— Да, уже был один парень, — подтверждает госпитальер. — Сказал, взорвалась эта граната. В принципе он дышал, не кашлял. Когда привезли на стабпункт, через пару часов он умер, у него были выжжены легкие, никто не понял, как он дышал.

— Они там разное скидывают, скинут окопную свечку, там сверху картон и воск, а снизу полсвечки тротила — нашел в окопе, заносишь в блиндаже погреться, фитиль подпалил. И еще пауэрбанки: включаешь в зарядку — замыкание, детонатор. И пластиковые мины, которые миноискателем не найдешь ни фига. «Терминатор» — вещий фильм: дроны людей уничтожают, а пидоры чисто дочищают.

Два года главным средством борьбы с дронами был РЭБ — глушилки радиочастот. Это или мощные полевые станции, покрывающие несколько километров, или портативные, защищающие один автомобиль, или переносные окопные аппараты, мало на что способные. Но год назад у россиян появились оптоволоконные дроны, полностью недоступные для РЭБа. За дроном разматывается тоненькая леска, по которой без помех бежит свет.

— Они его сажают рядом с дорогой, — объясняет мне мускулистый бородатый штурмовик. — У него включена камера, и он может сутки так сидеть, а видит машину — взлетает и бьет. Но он не такой быстрый — на 100 километрах в час можно от него оторваться. И в посадках он легко теряется, ему сложно резко поворачивать.

Сбить дрон из автомата сложно, FPV — почти нереально. Смешно, но единственное оружие, которое от них помогает, — это охотничье ружье, заряженное дробью. Все дедовские берданки [ружья], валявшиеся по чердакам, уехали на фронт, но их не хватает.

— Иногда я отъезжаю с позиции, сажусь на кузов, смотрю, что летает, и ебашу, — говорит штурмовик. — Но сбить FPV может только хороший, быстрый охотник, надо тренироваться. А пехота боится в них стрелять, потому что они сидят на месте, их засекут — начнут еще сильнее хуярить. Тут вопрос в том, ты хочешь просто выжить или еще что-то сделать…

— Видишь пацана? — говорит штурмовик, показывая на мужика с обожженным носом и губами и сломанной ногой, пока мы грузимся в автобус. — Их подпалили, и они выпрыгивали с третьего этажа дома, ноги поломали. Я его вытаскивал.

— Нет, просто подпалили, — отвечает он замкнуто. — Зэки заехали, начали штурм, нас семеро, а их, блядь, тридцать. Загнали нас на третий этаж и просто подпалили. Перекрытия — все деревянное. По радейке прошу подмоги, говорят: «FPV летают пачками, они не дойдут, просто хлопцев положим». Мы повыскакивали, не знаю, каким чудом, мы окружены были. Последний пацан сгорел заживо. Понимаешь, про это не говорят.

Позже водитель другого эвака показывает мне на телефоне фотку раненого, которого он недавно грузил в машину. На каталке лежит голый парень, тело запечено, как поросенок на вертеле, гениталии сгорели. Не знаю, понимают ли люди, посылающие других на войну, что именно они делают.

— Все плоское, маленькие села и куча полей. И по посадкам, по полям пидоры лезут-лезут толпой, по трупам, в полный рост, не пригибаются, орут, сдают себя криками. У одного автомат ржавый, мертвый, у другого не заряжен. В лоб пошли — получили, уперлись, ищут слабое место. Их просто больше, а нас меньше. И дронов у них в пять-десять раз больше.