Куст у кирпичной стены

Радио Меню Россия Фото Видео Спецоперация Политика Общество Экономика В мире Звезды Здоровье Соцподдержка Наука Спорт Колумнисты Происшествия Национальные проекты России Выбор экспертов Доктор Финансы Открываем мир Я знаю Семья Женские секреты Путеводитель Книжная полка Прогнозы на спорт Промокоды Сериалы Спецпроекты Кофе «Вкус Африки» Дефицит железа Туризм Пресс-центр Недвижимость Телевизор Коллекции Правила применения рекомендательных технологий Политика АО «ИД «Комсомольская правда» в отношении обработки персональных данных Конкурсы Работа у нас Гид потребителя Все о КП Радио КП Реклама Тесты Еще Радио Россия Москва +10 ° Радио Реклама Подписка Сегодня: Новости Только у нас Военкоры Украина: сводка КП в МАХ Отдых в России Заповедная Россия Происшествия Афиша Испытано на себе Еще Дом. Семья 28 октября 2026 5:00 Куст у кирпичной стены Автор рассказа «Куст у кирпичной стены» - Галина Ширяева. Она живет в Ташкенте, пишет прозу, сказки и эссе на русском языке. Член Международной гильдии писателей. Галина ШИРЯЕВА Поделиться Фото: ИИ Копейки Вера Ланская считала всегда, но в ноябре 1909 года считать стало почти нечего. Новый холст в лавке на Невском стоил два рубля, а за комнату на Шестой линии надо было в пятницу отдать десять. Но холст был нужен срочно, поэтому в среду, после занятий на художественных курсах, она отправилась на Апраксин двор, где продают всё на свете, от самовара до вставной челюсти. С неба сыпался мокрый снег, фонари зажгли уже в четыре, на Садовой звенели трамваи. Сегодня на занятии преподаватель вертел в руках чей-то этюд и повторял свою любимую присказку: «Бытовая картина, барышни, это документ. Если художник пишет с натуры, на ней не может быть того, чего он сам не видел». Вера записала эти слова на обложке тетради, но теперь шла, глядя под ноги, и думала только о цене на холст.

Старьёвщик Фома, носатый, в жилете поверх рубахи, достал из-под прилавка рулон, перевязанный бечёвкой.

— Побойтесь Бога! Мне самому рубль стоил. Утром принёс один человек, торопился, будто за ним гнались. С виду мужик, а руки белые, господские. Из богатого дома лишнее вынес, видать.

— Все так говорят, — вздохнул Фома и взял деньги. — Для курсисток скидка.

Дома она зажгла лампу, развязала бечёвку и развернула рулон на столе. Старый холст оказался обёрткой, а в нём лежала картина, свёрнутая лицевой стороной внутрь.

Размером с поднос, без рамы. По краям виднелись дырочки от гвоздей: её совсем недавно сняли с подрамника. Женщина в белом чепце сыпала зерно курам. За ней тянулась низкая кирпичная стена, справа росла яблоня, а слева, у самой стены, зеленел какой-то куст. Лак казался пожелтевшим, янтарного цвета, по краске шла частая сетка трещин. Слишком ровная, подумала Вера: такая сетка получается от нагрева, а не от времени. Но живопись под лаком была живая. В углу стояли подпись и год: «Jan van Berckhout, 1546».

Вера повертела картину под лампой. Копия, решила она. Хорошая, какой-то студент старался под старых мастеров. Куры совершенно живые.

Вера поднесла лампу ближе. Куст был небольшой, но фламандцы писали каждую травинку, и разглядеть можно было всё. Листья перистые, крупные вперемешку с мелкими. Цветы бледные, с сиреневым оттенком, пять лепестков и жёлтый конус тычинок посередине.

Эти цветы Вера знала. Прошлым летом, давая уроки на даче в Озерках, она целую неделю писала по заданию курсов цветущую картофельную грядку за забором. Белое с едва заметным сиреневым — самое подлое сочетание: чуть переборщишь, и лепестки выходят грязными. Она достала из-под кровати папку с летними этюдами и положила один рядом с картиной. Тот же цветок. Тот же лист.

До полуночи она сидела над картиной при лампе и перебирала объяснения, а хозяйка дважды стучала в стену, напоминая, что керосин нынче не казённый. Это что, шутка, думала она. Работа неумелого ученика? Но ученик не напишет таких кур. Ничего не решив, она легла, а картина всю ночь пролежала на столе, и Вере казалось, что куст в темноте посмеивается.

Утром хозяйка принесла газету и заодно счёт за керосин. Вера читала её за чаем и вдруг почувствовала, что у неё похолодели пальцы.

«КРАЖА КАРТИНЫ. В ночь на среду из особняка коллекционера Пересветова на Английской набережной похищена картина фламандского мастера Яна ван Беркхаута (ум. в 1548 г.) «Женщина с курами», оценённая в двадцать пять тысяч рублей. Кроме картины, вор ничего не взял, двери и окна не повреждены. Картина должна была поступить в дар Академии художеств после экспертизы, которую в понедельник проведёт профессор из Берлина. Господин Пересветов обещает пятьсот рублей тому, кто вернёт картину».

Вера прочитала заметку дважды. Потом посмотрела на стол. Картина лежала там, придавленная чернильницей, чтобы не сворачивалась, и за неё обещали награду.

Первая мысль была вполне естественной для бедной курсистки: пятьсот рублей — этого хватит на два года безбедной жизни. Вторая оказалась неприятнее. «Ум. в 1548». А когда в Европу привезли картошку?

Вера не знала. Поэтому первой остановкой стала не полиция, а Публичная библиотека. Всю дорогу она несла рулон, прижав к груди, как младенца.

В читальном зале пахло пылью и мокрыми калошами. Вера сказала библиотекарю, что ей нужна энциклопедия, статья о картофеле. Тот, пожилой и унылый, посмотрел на неё поверх очков.

Фото: ИИ Он пожал плечами и велел заполнить требование. Книгу пришлось ждать сорок минут, и Вера успела пересчитать все лепные розетки на потолке. Наконец ей вынесли том энциклопедического словаря. Вера нашла статью «Картофель» и провела пальцем по строчкам. «В Европу привезён испанцами из Южной Америки не ранее семидесятых годов XVI столетия». Для верности она заказала ещё и ботанический справочник. Через полчаса тот подтвердил то же самое. Вера заглянула и в справочник по нидерландской живописи, надеясь найти другие работы мастера для сравнения. Про ван Беркхаута там нашлись три строчки: годы жизни и слова «почти все работы утрачены».

Она закрыла том. Не было ничего, кроме нескольких пыльных книг, но и их хватило. Ван Беркхаут умер минимум за двадцать лет до того, как в Европе увидели картофель, и написать этот куст не мог. Картина, из-за которой гудел весь город, была подделкой. Преподаватель оказался прав: женщина с курами не сказка, а документ, и этот документ выдал подделку. А писал её человек, который либо каждый день видел куст за забором и не подумал, что в шестнадцатом веке такого куста быть не должно, либо написал его нарочно.

Но чем дольше Вера шла по Садовой, тем меньше её занимал куст. Её занимало другое. Зачем красть подделку?

В участке пристав Зубов, грузный, с висячими усами, пил чай из стакана в подстаканнике. Когда Вера положила на стол рулон и сказала, что в нём, он поставил стакан мимо блюдца.

Она рассказала про Фому. Пристав слушал, хмурясь, и крикнул в коридор, чтобы городовой сбегал на Апраксин двор и привёл старьёвщика. Потом спросил:

— Начитались Шерлока Холмса, барышня? Краденое-то у вас в руках. Может, вы сообщница?

— Тогда выслушайте умную воровку. — Вера положила рядом с картиной этюд. — Вот куст у стены. А вот картофель, который я писала в августе. Смотрите: пять лепестков, жёлтый конус тычинок посередине, лист перистый. Ван Беркхаут умер в тысяча пятьсот сорок восьмом, а картофель в Европу привезли минимум через двадцать лет после его смерти. Я сегодня проверила в Публичной библиотеке.

Зубов взял лупу и долго рассматривал картину и этюд. Усы его шевелились.

— Пересветовского лакея мы уже взяли, — буркнул пристав, надевая шинель. — Один он при ключах был, замки целы. Хозяин гонял его с записками то в лавки, то к антиквару на Невский. Только он молчит, как рыба. А зачем подделку красть, это вы мне сможете объяснить?

В кабинете Пересветова над камином висела пустая золочёная рама. Сам хозяин, седой старик в бархатном халате, сидел в кресле, прижав ладони к вискам. Напротив пил кофе сухощавый господин в сером сюртуке и пенсне.

— Антиквар Бауэр, друг дома, — шепнул Зубов. — С утра у них сидит, утешает.

Пристав развернул рулон на столе. Пересветов вскочил с проворством, которого от него никто не ожидал.

— Она! Боже мой, она! Карл Фёдорович, вы видите? Целёхонька, ни царапины!

— Господин Пересветов, — сказала Вера, — мне придётся вас огорчить. Это подделка.

Вера снова выложила этюд рядом с картиной и повторила то, что говорила в участке, про цветок, про год смерти мастера и про энциклопедию. Пересветов склонился сначала над картиной, потом над этюдом. Лицо его серело на глазах.

— Картошка, — проговорил он. — Два года я смотрел на этот куст и принимал его за фламандскую сирень. Я отдал двадцать пять тысяч за картошку.

— Карл Фёдорович говорил, что такого ван Беркхаута ни у кого в России нет, — добавил Пересветов глухо. — Привёз из курляндской усадьбы, показал бумагу с печатью какого-то берлинского знатока. Я и не спрашивал, чем мастер знаменит. Мне нравилось, что ни у кого такого нет.

— Аркадий Николаевич, — мягко сказал Бауэр, — барышня учится живописи и видит в каждом кусте то, что хочет видеть. Картина прошла через руки лучших знатоков. А если куст и есть, его мог дописать реставратор. Это случается.

— Не в этот раз, — сказала Вера. — Дописанная позже краска лежит поверх трещин, а здесь они идут через куст так же, как через кур и через стену. Он написан вместе со всей картиной. Но я хотела сказать другое. Господин пристав спросил: зачем красть подделку? Мне тоже было любопытно. Тот, кто знал бы цену, понёс бы картину скупщику или потребовал выкуп. А эту в тот же день вынесли на Апраксин двор и отдали старьёвщику за рубль, вместе с тряпкой, в которую завернули. Так не продают сокровище. — Вера помолчала. — Так избавляются от улики.

— От куста. В понедельник приедет профессор и увидит его. Значит, лакей воровал не для себя. Его нанял кто-то, кому нужна была не сама картина, а чтобы её не стало. А это нужно только тому, кто знал, что картина фальшивая и что профессор в понедельник это увидит. Господин Пересветов, кто возражал против осмотра?

— Карл Фёдорович… — произнёс он медленно. — Два года картина висела у меня над камином. Дарить её Академии я надумал только этой осенью, и он меня отговаривал: профессору платить — деньги на ветер, картина и так известна. Но я настоял, Академия без заключения даров не принимает.

— Господа, это бред, — сказал Бауэр. — Лакей украл, струсил и выбросил. Вы же не станете слушать…

— Лакей не выбросил, — сказала Вера. — Он продал её за рубль. Потому что ему велели избавиться от картины, а он вместо этого…

— Ничего. Оговорился. — Бауэр снял пенсне и принялся протирать его платком. Руки у него дрожали.

Источник: https://www.kp.ru/daily/277827.4/5320645/
Оригинал публикации — kp.ru; права принадлежат правообладателю.